impudent_squaw (impudent_squaw) wrote,
impudent_squaw
impudent_squaw

Categories:

КРАСОТА ПО - ИНДЕЙСКИ

Глава 12. Третий - лишний!
 
В сцене у реки в диалоге исползьзованы стихи Залетной, ВС "Линия" и 7/3. Философский стишок Фенрира навеян пародией ВС на стихотворение Валерианн.
 
     Пчела шла к реке за водой по прогалине, которая образовалась в результате ее кулинарных усилий в прошлом году. Пора было готовить завтрак. За ней трусил волк Фенрир. Влюбленная пара почти не вылезала из постели, и он радовался любому моциону, потому что начал толстеть, охраняя их у вигвама. Оба наслаждались яркими красками утреннего осеннего леса- пылала на ветру жарким костром красная рябина, под ногами лежал божественным узором ковер из красных листьев. Вдруг они увидели выходящего из-за куста Вождя и остановились.

      И кто бы не остановился- Вольный Ветер был одет так, что поезд, мчащийся по рельсам, застыл бы как вкопанный. Желая произвести впечатление на Пчелу, вожделея её в своем нечистом сердце, он оделся так, что выглядел, как павлин. Несчетное количество кос украшал вампум разных цветов, перья на голове не в один ряд, а в три, и, главное, индейские мокасины на ковбойских каблуках со шпорами! Кричащая раскраска лица- такое впечатление, что его Величество Вождь слишком долго таращился на эклиптику и нанес макияж пронзительных цветов, похерив диалектику. Когда так красишься, рожа получается ну совершенно нечленораздельная.
 
"Пчела, дорогая",- развязно сказал Вольный Ветер, уверенный в своей неотразимости,-" Игривая Белка к родителям уехала, пойдем в мой вигвам, музыку послушаем". 

        Добродетельная девушка вспыхнула- кто же не знает, что это значит. "Сиу скво себе пригласи"- сухо сказала она, пытаясь обойти его, но он не уходил с ее тропы. "Обручена я!"- строго сказала ему Пчела. "Через месяц свадьба с Бух-бухом- ты что, не слышал?".

      Вольный Ветер, конечно,слышал, и затаил обиду на то, что его не пригласили. "И что из того, что свадьба? Никогда не слышала о любовных треугольниках?"- сказал он, цинично улыбаясь. Покачивая бедрами с невозможным количеством охотничьих ножей, он подошел к ней расхлябанной походкой поселкового жуира и стал кидать понты (в переводе с индейского- гнать фуфло).
 
"Трое, -сказал он, пытаясь взять ее под локоть,- даже если не дураки или дуры, Даже если они и вправду любили,- Образуют странную геометрическую фигуру, Ограниченную замкнутой ломаной линией." Злобно зарычал Фенрир, который имел опыт с гадким Беовульфом и узнал на своей шкуре, что такое любовный треугольник. 

       "Двое,- парировала добродетельная девушка,- если они не лишены рассудка, Понимают, что третий лишний, И поэтому, и это совсем не шутка, Получает он по личности коромыслом". 

     Она поставила ведра на землю и взялась за один конец коромысла так, как держит бейсбольную биту хиттер, следящий за полетом мяча. Негодяй стушевался. Он забормотал что-то про то, что из треугольника всегда можно вырвать лишнюю вершину, угол туда, угол сюда, если грустно будет, и никакой крамолы в том нет- и так до бесконечности. Пчела решила, что он слегка
рехнулся. Вероятно, в школе плохо учился, кто треугольники на кусочки режет? Она расхохоталась ему в лицо, отпихнула его коромыслом с дороги, подхватила ведра и пошла дольше. Но разозленный Вольный Ветер не отставал.
 
" Дурочка ты!"- сказал он. "Забыла, в какое время живем? Ты вообще чего-то хочешь в жизни добиться? Не нужны формы честности, прибегая к известности", - и опять попытался взять ее за руку. "Убери ты конечности, опасаясь увечности!"- сказала потерявшая терпение Пчела и больно ударила его по руке ведром. "Нет взаимности- дивности!"- вскрикнул Вольный Ветер, прижимая к груди ушибленную руку. И добавил злобно: - "Пропадай от наивности!" ....Он повернулся и пошел прочь, нехорошо ругаясь, в расстройстве дергая себя за косы и строя планы мести. 

      "Ожидая неверности, ты получишь лишь скверности",- зловеще рыкнул ему вслед Фенрир. Вольный Ветер медленно шел домой, и ему казалось, что весь лес смеется над его унижением после того, как он пытался бросить все лучшее к ногам нахальной девчонки- даже пение птиц затихло, поднялся издевательский крик, можно сказать гам, воронья, лягушки ехидно заквакали на высоких, переходящих в ультразвук нотах- нет, не простит он ей такого издевательства!
 
По приходе домой волк Фенрир долго не мог успокоиться. Он сел перебирать свою картотеку стихов для торжественных случаев. Чуяло волчье сердце, что скоро понадобятся ему стихи для поминок, а последнюю заготовку он использовал на поминках Старого Вождя. Индеец, пытающийся наложить лапу на чужую девушку, обычно не жилец. К тому же Вольный Ветер был жестоким вождем и уже один раз чуть-чуть не отбыл преждевременно в Страну Туманов прямо со ступенек поселкового магазина после того, как поднял цену на огненную воду. Охрана его отбила, но такое не могло продолжаться долго. Получилось:
 
"О, как жизни закон суров!
 Как природа нас судит строго...
 Все избавимся от оков-
 Кинем лапы, протянем ноги.
 
 Не терпел я живого тебя,
 Ты усопший куда приятней...
 Принесу цветочки, скорбя,
 Так как люди и волки- братья!
 
 Кто-то розы тебе принесет,
 Ктo-то, может быть- пальму в кадке.
 Потеряешь лилиям счет...
 Мы поставим кругом оградку
 
 И приду я лесной тропой,
 Прижимая к груди фиалки...
 Все кончается, вой не вой...
 Вот такие, брат, небывалки...
 
 Я к надгробной плите припаду,
 Птичек пение буду слушать,
 А потом на поминки пойду-
 Долго, грустно и вкусно кушать."
 
Стих получился простенький, но искренний. Можно было использовать для поминок по любому не очень приятному человеку, а ежели, скажем, Вольный Ветер и правда гавкнется- заменить "лесной тропой" на "народной тропой". А погрешности стиля никто не заметит, потому что он стих прочтет, когда уже все выпивши чуть будут. И все- индейцы похлопают, он раскланяется. Волк Фенрир очень любил поминки, дни рождения, именины и прочие торжества, хотя потом, сильно объевшись, никакой поэзии уже в тот день писать, конечно, не мог.
 
Глава 13. Сожжение библиотеки
 
В первой части главы о сожжении библиотеки использованы образы из стихов Роксаны, Леты, Тинки, и прозы Тали. Селиция введена, чтобы придать в произведение еще больше реализму- нету волков, которые сидят целый год и ждут волчицу, не поглядывая по сторонам, мне кажется. Если Селиция в дальнейшем там и сям будет высовывать в индейском шедевре свою рыжую морду из кустов, так это уже будет наличие присутствия сквозной идеи, а если в в финале будет грызть косточку под столом - осмысленность цели. Или завершенность? В общем, как-то так. В заключительной части сцены сожжения "Плейбоя" использованы образы из стиха Доброго Ангела и шарлотка из прозы Леты. Гневный монолог Бух-буха навеян стихом Аshley "Эффект Бабочки". Ей выражается благодарность за то, что она рифмует только две строки из четырех. Волка Фенрира рвали на части критики за стих "Из средних веков" (Valerianne).
 
 
Фенрир бежал по следу Пчелы так быстро, как он давно отвык бегать, и ему казалось, что его сердце выскочит из глотки. Он не уследил, проспал- Пчела тихо ушла на рассвете. Вчера она была в плохом настроении, капризничала, без причины цеплялась к Бух-буху и жаловалась на загадочный ПМС. Понял теперь Фенрир, что это значит- Подайте Мне Спички- и бежал на запах гари к поляне, где раньше жил Бух-бух со своей библиотекой и джакузи. Волк клял себя последними словами- проворонил, старый дурак, сейчас останутся одни угольки от поселка...
 
Когда он выскочил на поляну, страшное зрелище предстало волчьему взору- костер в джакузи! Пчела быстро просматривала журналы "Плейбой" и бросала их один за одним в огонь. Выражение лица у нее было ангельски- умиротворенное, и она громко, вдохновенно пела:" Гори, костер, подольше, гори, не догорай! Индейцы, скажем "Плейбою"- гуд бай, гуд бай, гуд бай!"- на мотив марша пожарников.
 
Собственно, на этот мотив Пчела пела вообще всё. Музыкальность не была сильным местом добродетельной девушки, в Седого Бобра она пошла в этом смысле. Нельзя сказать, что Бобру и Пчеле медведь наступил на ухо- он его просто начисто оттоптал, ухо то есть. Но петь они при этом очень любили. Частенько тихими осенними вечерами папа с дочкой садились у вигвама и душевно заводили "Вденем же Сиу по самое некуда". Мама Сойка стояла, прислонившись к двери вигвама, внимала с умилением семейному дуэту. Соседям хотелось собрать вещички и двинуться обратно в Манхэттен. Даже свист пуль в липовых джунглях большого города они вспоминали с тоской- тихо, мелодично, ненавязчиво, в конце концов, там всегда окно можно было закрыть. Но молчали, конечно.
 
Журналы кувыркались в воздухе, падали в огонь. С треском сворачивались в трубочку глянцевые листы с голыми руками, ногами, и другими частями тела красивых белых скво...Сон, все просто сон, подумал волк...Ты оставь хотя бы обложки, Пчела, пусть смотрит на них иногда Бух... Крутились в воздухе искры, горящие обрывки бумаги разлетались, падали на траву, тлели... Обрывки горящей бумаги кружатся, кружатся с жутком кладбищенском вальсе - раз-два-три, раз-два-три... Вальс, в котором женщина ведет мужчину. Подхватила одинокую мечту холостяка- раз- посмотрела, покрутила, не понравилось- два- и мечта полетела в огонь , беспомощно хлопая в воздухе страницами- три...Милый, держи руки сверху одеяла, чтобы я их видела - раз- нет, я не душу тебя, а просто обнимаю за шею- два, я тебе выписала журнал про садоводство вместо этих глупостей- три....У волка Фенрира закружилась голова...Знал ли, знал ли,знал ли кто, что она на такое способна... Все слова лживы.... Какой кошмар...Сейчас бросит по женской дурости в огонь самое дорогое, что было у них с Бухом - "Библиотеку Молодого Поэта"... Нет, не позволю!...
 
Фенрир сжался с тугой, как вилок капусты, комок, оттолкнулся лапами, что было сил, и, страшный вой издав, в прыжке согнулся, как лоза, перелетел через поляну, шмякнулся на землю, раскинувшись, как лист лопуха. Схватил добычу, накрыл своим телом ценную книгу. “Et tu, Brute!”- сказал он горько. "Что?"- переспросила Пчела, с неудовольствием отвлекаясь от приятного занятия. "Значит- женщина, ты что, выпила?"- взвыл Фенрир, отползая в сторону с источником знания под брюхом.
 
Пчела подошла к Фенриру, присела на корточки и посмотрела ему в глаза. " А зачем ему теперь это- у него есть я, пусть смотрит на меня сколько хочет. Женился- сиди в вигваме с женой, не бегай сюда теребить былое у джакузи. Да и бесполезные они, картинки-то- смотри, не одной нашей индейской скво! Уши заячьи у кой-кого из них к голове пришпилены- действительно красиво, но и я такой головной убор могу себе сделать, если ему нравится." Пчела сунула под нос Фенриру журнал. Крыть было нечем - да, действительно, одни белые скво и немножко желтых и черных, а вот индейских не было. "Нечего ему такое читать",- убеждала его Пчела. "Фенрир, ну вот ты же не читаешь каталог с собачьей выставки- тебе ни к чему...это все равно как тебе, волку, сучками интересоваться, вот не стал бы ты, правда?" Фенрир вздохнул и отвел глаза. Стал, не стал....Сложный вопрос...
 
"Смогу ли я снюхаться с сучкой?"- этот строгий, бескомпромиссный вопрос раньше или позже задает себе каждый взрослый волк, глядя в зеркало. И отвечает уверенно: " А еще как смогу!" Но одно дело- ответить зеркалу, а другое- сделать. Селиция, собака породы "индейская сторожевая", принадлежавшая соседям Седого Бобра, давно смотрела на Фенрира томно глазами цвета липового меда. Крупная, одного роста с Фенриром в холке, огненно- рыжая с белыми подпалинами, по характеру своему она была склонна к романтической грусти и созерцательности. Часами могла смотреть Селиция мечтательно в осеннее небо, где косынкой махал птичий клин, принюхиваясь к запахам осени. Смотрела она на птиц, как будто ожидая, что ее печаль улетит вслед за ними, что ее осенний сплин растает, как туман в лучах солнца. Селиция вполуха слушала нескончаемый поток жалоб Фенрира и решила его утешить у реки в кустарнике старым, испытанным женским способом. Слаба, слаба волчья плоть- поддался Фенрир искусу и- увы!- не смог спеть Селиции песню страсти- витал над ним образ прекрасной Клаудии. Такое тоже хоть один раз бывает в жизни каждого взрослого волка. Даже самой простой ноты не смог взять волк Фенрир, прижал от стыда уши...Он попытался объясниться, но она не слушала.
 
"Улететь бы от вас всех, кобелей несчастных, на самолете",- печально сказала томная Селиция, брезгливо отряхиваясь и, как всегда, задумчиво-грустно глядя в небо. "Что за жизнь- какой-то замкнутый круг- что псы, что волки, одно и то же - или не хотят, или не могут. И отговорки такие неубедительные. Чего я только не слышала- например: Селиция, я сейчас не могу, у меня лапа в капкане зажата. Ну не эгоизм? А еще лучше- Селиция, мне сейчас не хочется, меня вчера бизон на рога поднял, или - не могу, я только что пробежал пятьдесят миль в упряжке... Все я, я , я...А у тебя новая причина- волчица жизнь загрызла? Как я ее понимаю ", - сказала она, и ушла, не оборачиваясь, окутанная облаком меланхолии. Фенрир поджал хвост, и, сидя на берегу реки, дрожащей лапой на песке впервые в жизни написал хокку под названием "Забудь Меня, Селиция, или Облом в Кустах" о своем оглушительном фиаско. Ветер качал речную волну, тихо вздыхая вместе с одиноким волком. Волна качалась, умывала берег, песок и камни, и смыла хокку Фенрира- вероятно, к лучшему....
 
 
"Собака, ты солнечно - рыжим хвостом гладила нежно бедное сердце, навеки убитое вздорной волчицей …
Поздно- уснула, увяла, укисла потенция…
Обидно, японская мать...."
                                              * * *
 
Семейную библиотеку начал собирать еще дедушка Бух-буха. Он купил первый журнал - белая обложка, блондинка-актриса в черном платье - откроете журнал, а в середине- та же актриса минус платье. Середина была зачитана до дыр, но обложка была как новенькая.

        Когда Бух-бух, который не нашел утром Пчелу ни в вигваме, ни у реки, выбежал на поляну, журнал уже тихо догорал. Огонь обкусал журнал сначала по краям, а потом и шелковое черное платье актрисы запылало, переливаясь красными и синими бликами. Волк Фенрир не мог вынести такого ужасного зрелища, отошел подальше и стал судорожно рыть передними лапами яму, как крот. Зарыть, спрятать отбитую у женщины бесценную поэтическую книгу, чтобы сохранить для потомства! Комья земли, куски мха, ветки летели в разные стороны. Пчела смотрела в огонь с улыбкой- так улыбаются люди, которые хорошо поработали и теперь хорошо отдыхают. 

       "Пчела, за что?"- только и сумел выдавить Бух-бух. "А как не сжечь?",- отозвалась добродетельная девушка. "В доме держать- так это же как зерно гнилое. Прорастет оно и своею чернотою тебя пожрет. Поэтому, прости, мне жаль тебя, вот и сожгла". Она просто сияла. Бух-бух смотрел на нее, и ему первый раз в жизни захотелось намотать ее длинную косу на ладонь, поднять любимую в воздух и бросить ее в кусты терновника. Он молчал, и только тихо потрескивали угольки догорающего костра. "Во мне будешь забвенье искать, Бух! Другой бы спасибо сказал",- продолжила девушка, уже не так увереннно. Наконец, обложка с красивой актрисой в черном платье догорела, превратилась в горсточку пепла. Бух-бух подошел к Пчеле, взял ее за плечи, начал трясти ее и стал что-то говорить в беспамятстве... Сам вспомнить потом не мог, что сказал.
 
  Как лёгкий взмах крыла, страницы
 Ты перелистываешь быстро …
  Отшибло ум, души частица
  В темнице Пиэмэс томится.
 
 Взмах и ещё - творишь и рушишь…
 Своей бесчувственной рукой
 Поймала бабочку в ладони...
 Пчела, на кой, на кой, на кой…
 
 Ты ляд все это сотворила?
 Коварство? Глупость? Ярость? Смех?
 В твоих мозгах обычно хаос,
 И ты не знаешь слова грех.
 
 Журнал беспомощный в ладонях
Трепещет, чувствует он страх,
 В огонь летит...И умирает,
 Где мой кинжал, трах-тарарах?
 
 Мечты ты губишь, чиркнув спичкой,
 Чтоб суп сварить, спалила лес,
 Сама же пишешь как ногою,
 О, где ты, где ты, гнев небес?
 
 Решил я, все в руках моих.
 В терновник я тебя кидаю!
 Я разозлен, расстроен я!
 С поляны гордо убываю,
 
 Могучий сам я по себе,
 Тебя бросаю, факавейка,
 Своих раздумий властелин….
 Сиди в терновнике, индейка!
 
Он тряс ее за плечи все сильнее и сильнее, так, что слышно было, как постукивали друг о друга медвежьи клыки на ее ожерельях. "Погоди!"- вскрикнула Пчела. "Совсем забыла!"- она достала из кармана сложенную в несколько раз иллюстрацию, быстро развернула ее, и заслонилась ею от Бух-буха, как щитом. "Вот- сохранила одну для тебя, самую красивую! Смотри, сколько хочешь, не говори, что я тебя не люблю!" 

     Бух-бух посмотрел на лицо женщины на большой центральной фотографии на развороте журнала, который Пчела сохранила для него в порыве благотворительности. Лицо было точь-в точь как у его бебиситтерши Мэри, с которой мама иногда оставляла его в детстве, когда уезжала из Манхэттена на несколько дней. Доброе, приятное лицо женщины за пятьдесят, полноватой блондинки с карими глазами. Мэри, Мэри, запах детства, двенадцать лет- ароматная яблочная шарлотка, которую она пекла в духовом шкафу, душистый чай, который она заваривала для него и мальчиков, которые приходили к нему рассматривать иллюстрации в журнале "Национальная География" - туземки из Новой Гвинеи, одетые в юбочки из травы и ничего больше... Как давно это было! Может, если бы он еще и статьи в том журнале читал, так и племя бы в лесу не заблудилось, нашли бы в конце концов Канаду...Ах, детство, детство...
 
Но женщину на фотографии звали не Мэри, а Нэнси, она была любимой певицей Пчелы, да и не только Пчелы, ее мамы Большой Сойки тоже. Нэнси прославилась песенкой про ковбойские сапожки- веселая песенка, так и хочется щелкнуть каблуками с металлическими подковками. Почти каждый день Пчела пела: "И по тебе пройдусь я в тех сапожках!", распугивая птиц, идя к реке за водой по лесу, отбивая такт обутыми в мокасины ногами и размахивая ведрами. Нэнси прожила долгую, веселую жизнь, а когда ей было хорошо за пятьдесят, она сказала: "Где наша не пропадала!"- и скинула с себя для "Плейбоя" все, кроме ковбойских сапожек и ковбойской шляпы. А и где только нашa не пропадала за пятьдесят лет- двое мужей, да и без мужей не очень скучала, а потом дети, внуки... 

     Бух-бух смотрел на фотографию, видел свою бебиситтершу Мэри, и ему казалось, что на его сердце наступили кованым каблуком. Песенки песенками, но почему, как говорят ковбои, не взнуздать этот раскидистый бюст, не запереть в синий свитер, как это делала почтенная бебиситтерша - и вообще, он обычно пропускал эти страницы! Журналы же не для того читают, чтобы картинки напоминали Колорадские горы, переходящие в Великую Равнину! Он смотрел на Пчелу - круглые, сердитые, испуганные глаза на скуластом темном лице, пышные волосы перетянуты бусами- что же делается под этим красивым скальпом? Бух-бух бросил на землю страницы журнала с веселой бабушкой Нэнси, и, не слова не говоря, пошел по тропе прочь от поляны...
 
Пчела смотрела ему вслед, надувшись и ничего не понимая. На нее опустилось противное вчерашнее настроение. Заболела голова, все стало как-то муторно. Ее никто не понимал, никто... Стало себя страшно жалко. Если бы на поляне был кто-то еще, можно было бы сказать по крайней мере: " Меня окружают идиоты!", но никого не было- она одна, холодный рассвет, неприятные елки, противный догоревший костер. Только она и волк . Фенрир вырыл глубочайшую яму, просто колодец, уже почти по задние лапы в нее ушел. Видимо, могилу мне копает, решила Пчела, чувствует настроение. Хоть кто-то меня понимает. Когда Бух-бух придет сюда извиняться за свое ужасное поведение, ее уже не будет. Он будет лежать, красивая, как никогда, и над головой у нее вместо перьев будет аура - радужный пёстрый цветок с множеством широких и тоненьких лепестков. И тут он поймет, кого он потерял, но поздно будет- ее дух уже отлетит к тому времени в Страну Туманов! Она подошла к Фенриру и дернула его за хвост. "Вылезай, волк, я умираю"- простонала девушка. "Скажи папе и маме, что я их любила, и скажи Буху, что я его простила!" Когда озадаченный волк выкарабкался из ямы, она плюхнулась рядом, обняла его за шею, уткнулась лицом в грязную, пахнущую землей шерсть, и громко, с облегчением, с подвывом, от души заревела
 
Волк Фенрир сидел, привалившись к стене вигвама, из которого не доносилось ни звука. Влюбленные в конце концов более или менее помирились, но Пчела все равно куксилась. После пережитого на поляне потрясения Фенрир пошел на читку стихов и и прочел индейцам свое стихотворение, посвященное волчице Клаудии. Стих был романтичный, тема- женское коварство. Написал прямо на поляне, глядя на угли, которая коварная Пчела оставила от мечты Буха. Фенрир бьется с Беовульфoм, побеждает, тот умирает в сухой траве. Он с удовольствием смотрит на испускающего дух соперника, а на него самого изумрудными глазами в это время благосклонно смотрит волчица Клаудия, удобно устроившись под кустом на куче сухих листьев. Ее шелковистая шкура сияет под бархатным балдахином из ветвей. Забыв обо всем, он восходит под этот балдахин, и они сливаются, содрогаясь в плену горькой любви. На заднем плане мелодичный лязг клыков других волков. На заре волчья стая порвет влюбленного Фенрира на части. Неприятный сюрприз- под шкурой Клаудии бьется каменное сердце, потому что она тут же начинает улыбаться другому волку.
 
Красивый стих с простой идеей- и тут-то его стали доставать критики- Бледный Клык и его жена. Рифмы, говорили, нескладушки, и ругали графоманом. Хуже волков напали- говорили, что у волчиц не может быть шелковистой шкуры. На свою бы посмотрели. У жены Бледного Клыка скальп был ну совсем неубедительный, жидкая такая косичка. Хоть индианка, но по натуре волчица диссонансная, монорифма страшная. Пособачились, в общем. Под конец Фенрир им строго сказал: "Критик с воза-легче волку, Ишь, инсинуируют! Бледный Клык, иди под елку, Чем тут омонимировать. Стих красивый у меня, Романтикой окрашенный! Положил с прицепом я, Критик мой безбашенный!” Тоже им не понравилось. Красиво пишешьь - плохо, выражаешься как в жизни- тоже плохо. Угодить ну просто невозможно- факавейцы, они факавейцы и есть.
 
ПРИМЕЧАНИЕ. Первое издание "Плейбоя" с фотографией Мэрилин Монро на обложке вышло в декабре 1953 года. Нэнси Синатра снялась для журнала "Плейбой" , когда ей было 54, в июне 1995 года. Под песней "Сапожки" имеется в виду ее хит "These boots are made for walkin’ ".

Глава 14- Талимис.
 
Надо обозначить родню со стороны жениха, он же не сирота все-таки. В описании мамы Бух-буха использованы стихи Кислорода "Сонет" и "Без названия", которые мне давно понравились - у них очень точный психологический прицел. Фенрирово творчество навеяно бодрыми стихами Аshley "Амур-пакостник" и стихом Лиси "Герой-любовник".
 
Мать Бух-буха, благородная Талимис, миловидная, смешливая индианка, к моменту свадьбы сына вошла в переходный возраст (в переводе с индейского- когда вслед скво еще свистят молодые воины, но читать стихи или чистить картошку она без очков уже не может). Сорок пять- скво как козочка опять, и именно так ощущала себя Талимис. Бух-буха она воспитывала одна. Как она говорила, его отец ушел в Страну Туманов- так оно и было, или почти так. Его папа, любивший испить из всех чарок и проливать свою нежность там и сям, разошелся с Талимис во мнениях, пришедши домой в пять утра. Дома топили так, что он почувствовал, что задыхается, особенно после ночной свежести зимней улицы, а на батарее сушились пеленки Бух-буха. Он был творческим воином с поэтической душой, и когда он окинул взглядом квартиру в полном беспорядке, непричесанную и невыспавшуюся Талимис, ноющего в колыбели сына, у которого резались зубы, у него появилось чувство, что душу его здесь хотят приковать к батарее- что он немедленно и высказал.
 
Лишенная воображения Талимис предсказуемо ответила, что к батарее надо приковать не душу любимого, а его Джонсона (в переводе с индейского- самое дорогое, что есть у воина), предварительно завязав эту часть тела морским узлом. Папу Бух-буха это потрясло, он взял из чулана любимую клюшку для гольфа, сложил свою одежду в мешок, в котором Талимис таскала белье в прачечную, и вышел вон. В спину ему Талимис запустила то, что держала в руках - коробку с молочной смесью, которой она кормила Буха, потому что молоко у нее почему-то недавно пропало - от недостатка воображения, вероятно. Дело было за два дня до Рождества, и папа Буха шел по ночной улице и смотрел в освещенные витрины манхэттенских магазинов с похожими на ангелочков тихими младенцами в колыбелях, оленями, кружащимися снежинками и золотыми колокольчиками. Запорошенный молочной смесью папа Буха, держащий в одной руке клюшку для гольфа, а мешок в другой, выглядел, как Санта Клаус, несущий подарки. Он уходил по улице в другою, новую жизнь, ему ласково улыбались редкие хорошо одетые прохожие, а из открытого окна вслед ему неслись совсем не рождественские пожелания распатланной Талимис в халате, надетом на ночную рубашку,и назойливый плач Бух-буха.
 
Когда он свернул за угол, охрипшая Талимис захлопнула окно и пошла в кухню открывать новую коробку с молочной смесью. И жила дальше, называя себя вдовой. Шли годы, Бух подрастал. Стало легче. Когда скво тащит ребенка на одну зарплату в Манхэттене, у нее нет времени беспокоиться о тех, кого она любить и ждать не смела. А когда ребенок вырастает и выпархивает из гнезда, вот тут-то и можно поддаться искушению покоя.

         Наконец-то Талимис перевела дух и решила пожить для себя. Вокруг нее увивался шаман Енот Две Глотки, но ей и так совсем неплохо жилось. Одно дело - забежать к духовному наставнику племени пару раз в неделю, поужинать, послушать нежные слова и посмотреть на небо в северных звездах. Посидеть, выпить чуть-чуть огненной воды, может, даже затянуться пару раз из его трубки священной травой, а другое дело-каждый день этот ужин готовить и пропалывать грядки в его огороде, где растет эта трава. Талимис разговоров о замужестве всячески избегала, заливисто хохотала в ответ на его настойчивость и совершенно не боялась быть недолюбленной, чем сводила не привыкшего к возражениям шамана с ума. Он ворчал, что достойная Талимис глумится и изгаляется, и потеряет его - не наплачется, но оба знали, что он никуда не денется. Было что-то в не обладавшей особой красотой Талимис- воины, лишенные поэтического дара, прилипали к веселой вдове почему-то накрепко, а тех, что с даром, она на полет стрелы близко не подпускала. Хватит того, что один поэт подрастает.
 
Но упорный шаман не отставал. В осеннем шквале страсти он даже заказал волку Фенриру стих "Амур-пакостник". Фенриру нужны были деньги на подарок Буху на свадьбу, и он смело написал:
 
"Твой образ - гад! Пред взором всё маячит!
 И сердца стук пронзает как стрелой!
 Так за тобою в небо поструячить,
 Талимис, я хочу, как молодой!
 
 Там, в синеве, Амур нагой летает…
 Эх, вот поймать его б и лук отнять!
 Меня твои издевки угнетают
 Как шерсти клок, который не достать!"
 
 Енот Две Глотки в поэзии ничего не понимал, но, когда он рассчитывался с Фенриром за работу, у него было смутное чувство, что он слегка переплатил. Талимис стихотворение выслушала, растрогалась, хотя и решила, что шаман перекурил травы, и на всякий случай заказала волку Фенриру брачный контракт.
 
Брачный контракт был первым произведением Фенрира в прозе, и он отнесся к нему очень серьезно. Прикусив язык от усердия, он аккуратно записывал- Енот Две Глотки усыновляет Бух-буха и относится к нему, как к родному, пропалывает сам огород с марихуаной, а все остальное в вигваме делает Талимис. В случае, если пожилому Еноту покажется, что он молодой мустанг, и он будет взбрыкивать в сторону молодых скво- о, тогда Талимис берет в руки хлыст, и ей остается его вигвам, огород, три ружья из пяти, все собаки... Все это занимало слишком много места, и Фенрир решил перечислить то, что остается шаману. Два ружья из пяти, пара мокасин, головной убор из перьев. Ну, и самые теплые воспоминания, конечно. Волк Фенрир был крайне нетерпим к ходкам налево. Натерпелся от изменчивой Клаудии, до сих пор себя чувствовал, как на свалке жизненных руин. Адюльтеру-бой! Изменяешь- получи, индеец, от честного волка. Глянь, как бы с носом не остался и не запнулся об грехи! Тебе глубокий смысл не нужен? Плотских утех желаешь ты? После любовной схватки прямо бежишь рысцою ты домой- а вот на тебе: он исправил "два ружья" на "одно ружье". А не гуляй. И за то пусть спасибо скажет. Волк Фенрир был уверен, что Талимис контракт одобрит и даже заплатит немного сверх договоренного. Он лизнул лапу и приложил ее к брачному контракту. Не стихи пишем, проза вещь серьезная.
Tags: креатифф
Subscribe

  • Katzenjammer

    До нас все доходит поздно, а иногда и никогда. Вот услышала у Белоники в посте в Телеграме про как варить кашу песенку,…

  • Гамбургский счет

    Игорь Стравинский и Николай Набоков (кузен Владимира) пьют скотч из одного стакана (это рашен стайл изгнанников?) и разговаривают на нескольких…

  • Fuck All The Perfect People - Chip Taylor & The New Ukrainians

    Никогда не знала, что у Анджелины Джоли есть дядя, который поет. Не говоря уж о Новых Украинцах, которые оказались шведами. Здоровый мессидж такой,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments